Подводные камни концепции эталона: маленький заповедник поднимает большие вопросы 
ISSN 1726-2860
(печатная версия ISSN 1684-8438)

Содержание номера

№10 осень 2001

Степи под охранойЗащита редких видовНовостиСобытияКонвенция по борьбе с опустыниваниемОрганизацииЗаконодательствоСтепная программаНовые книги Объявления

Степи под охраной

Подводные камни концепции эталона: маленький заповедник поднимает большие вопросы

Дуглас Уинер
(Университет Аризоны, США)

Дуглас Уинер (Douglas R. Weiner) – профессор истории Университета Аризоны, много лет занимается историей охраны природы и природоохранного движения в Советском Союзе и постсоветских странах. Его новая книга “Уголок свободы: Российская охрана природы от Сталина до Горбачева”
(A Little Corner of Freedom: Russian Nature Protection from Stalin to Gorbachёv. University of California Press. Berkeley and LosAngeles, California, 1999. 556 pp.) представляет попытку охватить одним сравнительно кратким обзором всю историю охраны живой природы в СССР. Попытку тем более любопытную, что это взгляд со стороны, пусть даже автор очень близко знаком со спецификой страны. Заповедники занимают важное место в книге. В развитии и кризисах заповедной системы, в порождаемых ею теоретических проблемах и дискуссиях Уинер видит нечто большее, чем просто историческую канву. Для него сеть заповедников – это архипелаг свободы, сохранивший дух демократизма, критичности и независимости природоохранного сообщества в самые политически суровые времена. Вместе с тем, само изложение событий показывает, когда и как закладывались истоки многих конфликтов и двусмысленностей, которыми так богат нынешний период заповедной истории. В том числе и тех, что прямо касаются именно и прежде всего степных заповедников.

Перевод главы из книги публикуется с любезного разрешения издательства University of California Press.

Один из парадоксов истории советских заповедников состоит в том, что именно в момент возрождения концепции экологического эталона в ней открылись серьезные противоречия. К концу шестидесятых экологическое понимание заповедников как лабораторий природы получило всеобщее признание. В 1967 г. Министерство сельского хозяйства, наконец, запретило акклиматизацию в своих заповедниках и даже прекратило нападки на заповедники Главохоты. И все же, наряду с такими серьезными практическими проблемами как браконьерство, туризм и продолжающееся использование природных ресурсов (особенно в заповедниках Минсельхоза), в заповедном деле сохранялись и концептуальные проблемы.

Некоторые критики, например, Раменский и Шварц, и раньше указывали на то, что у экологов нет четкого понимания ключевых проблем своей науки, начиная с проблемы определения границ предполагаемых целостных природных сообществ. Однако трансформация таких представлений могла произойти только с появлением ряда предпосылок в интеллектуальной и социальной среде. В их число входили развитие биосферных исследований, возникновение теории островной биогеографии, новое отношение к науке и вновь признанная значимость эстетических мотиваций в охране природы. К середине 70-х ведущие экологи-природоохранники начали свое самое дерзкое интеллектуальное путешествие, – продолжающееся и по сей день, – бегство от биогеоценоза. Это привело к радикальному переосмыслению сущности и функций охраняемых природных территорий, включая заповедники.

В 1957 г. Президиум Академии наук утвердил план широкого развития сети заповедников в СССР. Он был разработан специальной комиссией под председательством геоботаника Евгения Михайловича Лавренко1, который активно занимался проблемами охраны природы начиная с 20-х годов (подробнее - см. СБ № 6, 2000). “Перспективный план географической сети заповедников СССР” предусматривал восстановление или создание не менее 81 нового заповедника. Для обоснования этого амбициозного плана были выдвинуты три основных довода:

1. Основным назначением заповедников является сохранение типичных природных ландшафтов и их сочетаний как для целей научных, так и общекультурных. Заповедники должны явиться основными базами стационарного изучения природных комплексов в их динамике в течение многих десятков, а со временем – и сотен лет… Результаты хорошо поставленной научно-исследовательской работы в заповедниках должны уже в ближайшие годы дать очень важные указания для воспроизводства природных ресурсов – восстановления расстроенных лесов и пастбищ, плодородия почв, количества полезных животных и растений и пр.

2. … сохранение видовых популяций большого числа видов животных и растений. Чрезвычайно затруднительна, а часто и невозможна охрана тех видов животных и растений, которые остались в небольшом числе экземпляров. Хорошим примером в этом отношении является европейский зубр, восстановление популяции которого на основе малого числа оставшихся производителей идет очень медленно. Кроме того, вообще необходимо иметь в виду генетическую неоднородность популяции видов животных и растений… поэтому один и тот же вид нужно охранять в разных частях его ареала.

3. Помимо научного значения, заповедники имеют огромную общекультурную ценность. В них не одно, а многие поколения людей будут знакомиться с исконными естественными участками родной природы. Заповедники должны быть базами народного туризма2.

Хотя Лавренко и его коллеги указывали на перспективы развития туризма и практическую пользу сохранения видового разнообразия, суть этого плана состояла в идентификации предположительно первозданных, репрезентативных территорий, которые могли бы служить эталонами “здоровой” природы. Однако постепенно концепция эталона стала “проседать” под грузом своей же собственной теоретической и практической ущербности. Во-первых, экологи так и не пришли к согласию по поводу определения “биоценоза” (или “биогеоценоза”, как он стал называться с 1944 г.). Во-вторых, ни один из многочисленных конкурирующих экологических подходов не мог удовлетворительно разрешить существующие острые проблемы, которые подрывали саму идею эталонности. Одной из них была проблема внешних воздействий (downstream effect). Даже если допустить возможность обособления отдельного биоценоза в рамках природного заповедника, такую территорию невозможно изолировать от воздействия мощных внешних факторов, будь то воздушные и водные загрязнители, стаи одичавших собак, попадание минеральных удобрений, падение уровня воды из-за мелиоративных работ на окружающих территориях.

Самыми очевидными примерами заповедников, пострадавших от внешних воздействий являются: Березинский (в Белоруссии)3, Астраханский (в дельте Волги), Хоперский (в Центральном Черноземье). Использование вод реки Хопер для нужд ирригации и осушительные работы привели к пересыханию водоемов пойменных участков заповедника и изменению природных условий. Самым драматическим последствием стало дальнейшее уменьшение популяции выхухоли на одном из самых последних в мире участков ее естественного обитания4. Другим маленьким заповедником с большими проблемами был Центрально-Черноземный, крошечные размеры которого (4500 га) не позволяли всерьез рассматривать его как саморегулирующуюся систему.

Менее чем через два года после того, как план обновления заповедной системы был одобрен Академией наук, Евгений Михайлович Лавренко получил записку от Л.К. Шапошникова, который просил утвердить и по возможности содействовать реализации обширного перечня рекомендаций по управлению Центрально-Черноземным заповедником, подготовленного опытными геоботаниками Генриеттой Ивановной Дохман и Ларисой Васильевной Швергуновой5. Просьба утвердить “менеджмент-план”, с которой обратились к Шапошникову директор заповедника И.Н.Яицкий и замдиректора по науке геоботаник В.Н.Голубев, звучала как сигнал бедствия. В частности, авторы писали, что только авторитет Академии наук может остановить массовые заготовки сена на территории заповедника, проводившиеся по инициативе Курского облисполкома6.

Доклад, озаглавленный “Режим Центрально-Черноземного госзаповедника”, начинался с утверждения, что задачей заповедника является “сохранение природных условий, типичных для центральной части европейской лесостепи”, включая широколиственные леса и луговые сообщества, переходящие в степи. Однако эта задача была непростой, поскольку данная территория в различное время интенсивно использовалась человеком. Леса вырубались, открытые пространства выкашивались, использовались как пастбища и даже распахивались под зерновые культуры.

Ситуация усугублялась тем, что среди ученых не было единодушия в вопросе, что же исходно представляла собой территория, определяемая в настоящее время как лесостепь. Не является ли нынешняя лесостепь результатом хозяйственной деятельности? Какие элементы растительности современного ландшафта (если вообще таковые сохранились) являются представителями исходного растительного сообщества? Неопределенность в отношении того, что считать естественным состоянием природы региона, порождала неопределенность в вопросах управления заповедными землями. Если современная биота действительно является результатом хозяйственной деятельности, и если администрация заповедника стремится предотвратить “трансформацию его природных сообществ”, то речь шла об активном вмешательстве с целью восстановления естественного состояния и устранения последствий влияния человека7. Но как тогда быть с идеей заповедника как естественного эталона нетронутой природы? И не возникает ли в других заповедниках та же проблема?

Одним из предметов спора были простые одноярусные дубравы, распространенные на территории заповедника. Некоторые известные геоботаники (В.В. Алехин, Н.А. Прозоровский) считали эти сообщества современным явлением. Однако местный ботаник Г.М. Зозулин оспаривал эту точку зрения, утверждая, что такие дубравы являются реликтами сложных многоярусных лесов, обедненных антропогенным вмешательством8. Сотрудники заповедника также мучительно размышляли, что им делать с американскими кленами, посаженными во времена, когда в заповедниках принудительно проводили акклиматизацию экзотических пород, и над тем, следует ли им проводить санитарные рубки, принимать меры по защите растений от насекомых-вредителей и убирать поваленные ветром деревья.

Что касается растительных сообществ, которые ботаники объединяли под общим названием “лугово-степных”, они также представляли собой предмет острых споров о том, какие элементы этих сообществ следует считать “первичными” или “естественными”. Некоторые ученые (те же Алехин и Прозоровский, а также Дохман) считали, что заповедник представляет собой северный вариант степей, который не имеет ничего общего с настоящими лугами. Другие (включая Б.А. Келлера) описывали растительность как лугово-степную – переходную форму от луга к степи. Третья группа, в которую входили Зозулин, М.С. Шалыт, А.П. Шенников (и сам Лавренко, судя по его поздним работам), рассматривали растительность как настоящую луговую, но с включением степных видов9.

Еще больше осложняла общую картину гипотеза о том, что луговая степь как специфическое сообщество обязана своим происхождением многовековому сенокошению и выпасу скота, приводящим к появлению все более ксерофитной растительности. “В этом смысле, дошедшие до времен заповедания целинные степи – только условно могут быть названы естественным зональным типом растительности для центральной части лесостепи”, – писали ученые10. Если дело обстояло так, то режим невмешательства может иметь парадоксальные последствия. Прекращение сенокошения вызовет изменение структуры растительного покрова. Значительное число степных видов исчезнет, начнется забурьянивание и олуговение. Если целью является сохранение существующего смешанного сообщества, утверждали Голубев и Яицкий, тогда необходимо начать массовый выпас копытных либо систематическое сенокошение. Признавая, что их собственная позиция остается неясной по ряду теоретических вопросов, авторы этого плана предлагали подстраховаться и рекомендовали оставить несколько некосимых участков в качестве постоянных пробных площадок11.

Если в 1959 г. эта головоломка фигурировала в отдельных докладных записках и спорах нескольких ботаников, то в начале восьмидесятых проблема эталона стала предметом широкого обсуждения в природоохранном сообществе.

Классическое изображение вертикальной проекции луговой степи в статье В.В. Алехина и А.А. Уранова (1933). Стрелецкая степь под Курском.

Когда Алексей Михайлович Краснитский занял пост директора Центрально-Черноземного заповедника в конце 60-х, он считал, что заповедники должны включать только “саморегулирующиеся сообщества”. Однако размышления над этой проблемой привели его к вопросу, которым он задавался в ряде статей, а также в монографии 1983 г., – если бы степной заповедник занимал территорию в 100 или даже в 1000 раз превышающую размеры Центрально-Черноземного заповедника, что за “модель природы” он бы представлял?12 Коль скоро степные участки вполне могли возникнуть вследствие хозяйственной деятельности (интенсивного выпаса скота), то стремление сохранить степь в крошечном заповеднике парадоксальным образом означало реконструкцию не природного эталона, а предшествующей формы антропогенного воздействия13. Размышляя над этим парадоксом, Краснитский, в конце концов, впрямую атаковал фетиш сохранения “первозданной” природы: “желание иметь в заповедниках растительный покров доагрикультурного характера звучит антидиалектично”. Это был поступок смелого ума.

В противовес сохранению первозданной природы Краснитский предложил, что заповедные биогеоценозы должны отвечать, по крайней мере, двум требованиям: представлять собой саморегулирующиеся сообщества и быть максимально огражденными от влияния привносимых деятельностью человека факторов. Он доказывал, что соблюдение этих условий обеспечит спонтанное развитие естественной биоты и сохранение ее информационной ценности. Нет необходимости делать идола из “первобытной”, нетронутой человеком природы14. В его словах впервые проявилось стремление охранять “полуприродные”, измененные человеком сообщества наравне с первозданными, признав за первыми те же ценные качества сообществ и даже эталонов, которые считались прерогативой лишь последних. Благодаря этому шагу открывались возможности распространения заповедного режима на целый ряд вторичных сообществ – благо, порожденное необходимостью15.

Наконец, Краснитский всерьез занялся проблемой определения адекватных границ природных сообществ, которые предполагалось заповедать.

Хотя книга Краснитского начиналась декларацией, что “заповедники являются эталонами природы”, тридцатью страницами ниже он был вынужден признать: “Антропогенная трансформация среды всей нашей планеты достигла таких размеров, что на земном шаре практически не осталось биогеоценозов, в той или иной мере не затронутых деятельностью человека”16. Принимая во внимание значительные различия в степени воздействия человека, Краснитский считал, что “единственно реальными критериями природности вторичных степей и лугов” могут служить “косвенные теоретические признаки “хороших” биогеоценозов”, предложенные С.С. Шварцем17:

1) продукция всех основных звеньев трофических цепей высокая, а превышение фитомассы над зоомассой выражено не резко;

2) высокие продукция и продуктивность, а произведение продуктивности на биомассу стремится к максимуму;

3) высокая стабильность биогеоценоза в широком диапазоне внешних условий, характерная и для популяций доминирующих видов, и для экосистем в целом;

4) динамическое равновесие биоценоза обеспечивает состояние гомеостаза неживых составляющих биогеоценоза – гидрологического режима территории и газового состава атмосферы;

5) большая скорость обмена вещества и энергии;

6) способность экосистемы к быстрой перестройке структуры сообщества и быстрым эволюционным преобразованиям популяций доминантных видов.

Для Краснитского не имело значения, находится ли такая система в отдаленной, неосвоенной местности или, напротив, в густонаселенных районах. Однако даже Краснитский не смог полностью отказаться от противопоставления саморегулирующихся сообществ участкам природы, утратившим эту способность. Те территории, которым в принципе может быть придан статус заповедных, повторял он, должны быть “максимально защищены от влияния человека” так же как и те, которые реально имеют саморегулирующийся характер18.

Эта точка зрения, однако, оставляла открытым вопрос о том, как установить и аргументированно доказать наличие (или само существование) вышеуказанных факторов и самих естественных сообществ. Стремясь решить связанную с этим проблему установления границ заповедников, Краснитский неоднократно обращался к теории островной биогеографии, которую считал не вполне адекватной для решения этой задачи, но не видел подходящей теоретической альтернативы19. Очевидно, что биоценология и заповедное дело были предметами веры, в той же степени, что и научными предметами.

Перевод Ю. Кулешовой


1. В комиссию, официально называвшуюся “Комиссия по охране природы АН СССР”, кроме Е.М. Лавренко, входили С.В. Кириков (зам. председателя), Г.Е. Бурдин, П.И. Валескальн, А.Г. Воронов, И.П. Герасимов, В.Г.Гептнер, Н.Е. Кабанов и А.Н. Формозов.

2. Е.М. Лавренко, В.Г. Гептнер, С.В. Кириков, А.Н. Формозов. Перспективный план географической сети заповедников СССР (проект) // Охрана природы и заповедное дело в СССР. Бюллетень № 3, Москва, 1958, стр. 4-5.

3. А.А. Насимович. В Березинском заповеднике. Бюллетень МОИП. 1979. Т. 84, № 3, стр. 111-113.

4. Интервью с А.А. Насимовичем. Москва. 18 апреля 1980 г.

5. СПб Филиал Архива РАН. Фонд 996. Опись 4. Дело35. Лист 202.

6. СПб Филиал Архива РАН. Фонд 996. Опись 4. Дело35. Лист 202.

7. Там же, Л. 203.

8. Там же, Л. 204.

9. Там же, Л. 208.

10. Там же.

11. Там же, Л. 209

12. См.: Краснитский А.М. Лесохозяйственные мероприятия и их место в заповедном деле (о рубках леса в заповедниках). Бюллетень МОИП. 1975. Т.80. № 2, стр. 18-29; Краснитский А.М., Дыренков С.А. Сравнительная оценка луговых и степных экосистем, формирующихся при косимом и некосимом режимах заповедной охраны. Бюллетень МОИП. 1982. Т. 87. № 4, стр. 102-110 (также см. комментарий А.А. Насимовича и Т.А. Работнова, там же, стр. 110-111); Дыренков С.А., Краснитский А.М. Основные функции заповедных территорий и их отражение в режиме охраны лесных экосистем. Бюллетень МОИП 1982. Т.87. № 6, стр. 105-114; Краснитский А.М. Проблемы заповедного дела. М.: Лесная промышленность, 1983.

13. См. обсуждение этого вопроса в работе: Рашек В.Л., Васильев Н.Г., Чумакова А.В. Охрана сообществ в заповедниках // Исследования в области заповедного дела: Сборник научных трудов. М.: Минсельхоз СССР, 1984, стр. 3-21. Также см. Краснитский А.М. Проблемы заповедного дела. Стр. 111.

14. Проблемы заповедного дела. Стр. 112.

15. Gilyarov M. Agrocenology – An Important Field of Modern Biogeocenology // Man and the Biosphere. Moscow: Nauka. 1984, p. 18-25.

16. Краснитский А.М. Проблемы заповедного дела. Стр. 58, 89.

17. Там же, стр. 112. Набор признаков заимствован Краснитским из работы: Шварц С.С. Теоретические основы глобального экологического прогнозирования // Всесторонний анализ окружающей природной среды. Л.: Гидрометеоиздат. 1976, стр. 181-191.

18. Краснитский А.М. Проблемы заповедного дела. Стр. 112.

19. Там же. Стр. 144-147.






Наверх
183 просмотров



Сибирский экологический центр
Центр охраны дикой природы
Проект ПРООН/ГЭФ по степным ООПТ России
Казахстанская ассоциация сохранения биоразнообразия
Об издании

Популярное
ПРООН ГЭФ Минприроды России